Дмитрий Мендрелюк — один из людей, стоявших у истоков российской компьютерной прессы. В девяностые он создал «Компьютерру», а вместе с развитием издания наблюдал, как из небольшого сообщества энтузиастов формировался российский ИТ-рынок. Тогда программисты считались почти маргиналами, программы распространялись на дискетах, а интернет только зарождался.
Сегодня ситуация изменилась до неузнаваемости. Разработка стала индустрией, программисты превратились в одну из самых востребованных профессиональных групп, а нейросети постепенно забирают на себя часть работы с кодом. Мы поговорили с Дмитрием Мендрелюком о том, как появился День программиста, почему в те времена разработчики были «в загоне», что изменил в отрасли 1С и какую роль в будущем разработки сыграет умение правильно задавать вопросы.
— Как в 1996 году возникла идея учредить День программиста?
Конечно же, сейчас уже не вспомнишь, но, скорее всего, идея появилась во время одной из неформальных встреч. В те времена даже для новых бизнес-проектов зачастую требовалась всего неделя между договоренностью руководителей и стартом, а уж для такой неформальной идеи… Наверняка сначала был вопрос о том, почему у нас нет своего профессионального праздника. Ну и идея у меня в голове была такой же простой: «А давайте…».
Изначально речь шла о 256-м дне года (это не требовало объяснений, а скорее служило этаким кодом «свой-чужой»), но отмечать праздник строго в определенную дату (в будний день) показалось не очень удобным. Поэтому возникла идея перенести его на пятницу.
В те времена пятница вообще была особым днем. Во многих компаниях устраивали пивные вечера. Организация за свой счет выставляла алкоголь, закуски, все общались.
У меня была трибуна, я мог себе позволить сказать «давайте праздновать». Так и сделали.
— Почему именно «День программиста»?
Вообще слово «программист» тогда имело совсем другой статус. В 1996 году это было почти маргинальное понятие, почти как «неудачник». Люди, которые действительно программировали, зачастую занимались чем угодно, кроме программирования.
Конечно, компании, чей бизнес состоял в создании программных продуктов, существовали и были достаточно известны. Но все-таки основные деньги тогда крутились вокруг торговли железом, а программисты того периода нужны были, скорее, для того, чтобы удобнее это железо продавать, оборачивая продукт в некие «автоматизированные рабочие места» и так далее.
И самого понятия ИТ-рынка тогда не было. Был компьютерный рынок. Поэтому и праздник изначально назывался Днем компьютерщика, и только спустя время он стал Днем программиста.
— Праздник предлагали отмечать в первую пятницу сентября и называли этот день «Чистой пятницей». Что означало это название и как предполагалось его проводить?
Тогда интернет был совсем другим. Веб-сайтов почти не было, что-то скачать из сети было сложно, а главное — долго. Поэтому среднестатистический пользователь компьютера тащил к себе все, что было доступно, просто «на всякий случай». Все хранили массу ненужного мусора на дискетах, и первый ящик стола всегда был забит ими. При этом места для чего-то нового все равно постоянно не хватало. А потому как мне тогда казалось (да и сейчас кажется), что профессиональный праздник должен включать какие-то символические действия, ритуалы, то ровно такой ритуал и был предложен: «Давайте сделаем символическое действие — почистим свои носители информации от всего ненужного. Такой и была идея».
Со временем люди начали присылать в редакцию фотографии и письма, рассказывать о том, как они отмечают этот день. Постепенно таких историй становилось все больше, и это превратилось в настоящий праздник.
— Есть версия, что идея праздника появилась в среде Фидонета. Это миф?
Да, это точно не так, я сам в «Фидо» практически не участвовал. В «Компьютерре» вокруг «Фидонета» действительно шли большие войны, были настоящие споры. Но к созданию праздника это отношения не имело.
«Фидо», скорее, оставался таким заповедником, где еще жили программисты.
— Когда произошел перелом и программист из маргинальной профессии превратился в одну из самых престижных?
Я не думаю, что был какой-то конкретный перелом. Это происходило постепенно, по мере того как страна возвращалась к нормальной жизни. В 90-е очень много было поставлено с ног на голову.
Одна из ключевых причин — стопроцентное пиратство. Идея заплатить за программу казалась дикой. Никто не платил. Все сидели на бесплатном Windows, а «Горбушка» (популярный в Москве рынок аудио-, видеопродукции и электроники) была центром мира.
Поэтому разработчики не могли нормально зарабатывать на своих продуктах. Были хорошие программы, но рынок их практически не оплачивал.
— Что стало менять эту ситуацию?
Появлялись ниши, где пиратская модель уже не работала. Прежде всего это была заказная корпоративная разработка для банков, крупных энергетических компаний и других организаций. Они начали покупать специализированные системы — для безопасности, бухгалтерии, логистики.
Постепенно менялась и сама модель продажи программного обеспечения. Например, Борис Нуралиев, один из основателей фирмы «1С», предложил, на мой взгляд, очень важное решение.
Эта история уже много раз описана, но суть была довольно простой. Еще до появления «1С» бухгалтерский софт был одним из наиболее развитых сегментов рынка. На нем работало много разработчиков, в том числе из Украины. Их продукты, правда, стоили от 100 до 200 долларов. По тем временам это были огромные деньги — средняя зарплата составляла около 20 долларов, поэтому такая цена серьезно ограничивала рынок.
В «1С» тогда тоже продавали дорогой софт. Но брат Бориса, Сергей, написал бухгалтерскую программу для внутренних нужд компании. Позже они решили предложить ее дилерам.
И здесь появилась новая модель. Партнер получал программу очень дешево, кажется, примерно за пять долларов, а зарабатывал уже на внедрении, настройке и доработках. В результате партнер мог получать с продукта больше, чем сам производитель.
Это была феноменальная схема. Легальный софт становился выгодным не только для пользователя, но и для всей цепочки продаж. Таких переломных точек было много, и в какой-то момент они сложились вместе.
— Вы сами когда-то программировали. Почему решили уйти из разработки?
Я учился по специальности, которая называлась инженер-системотехник. По сути, программирования там было процентов восемьдесят. А потом я попал в компанию людей, которые в один момент перевернули мое представление о моем будущем. Их разговоры, их вопросы, их 100 % вовлеченность в этот компьютерный мир.
Я понял, что нахожусь в другой лиге. Я тоже умел программировать, был уверен, что делаю это хорошо, но увидел людей, которые понимали это совершенно иначе. Я понял, что никогда не буду хорошим программистом. Максимум — хорошим ремесленником.
Это было примерно как если ты у себя в маленьком городке или поселке играешь в футбол или хоккей, даже занимаешься с тренером, побеждаешь команды соседних поселков. В общем — уверен, что умеешь играть в футбол.
А потом тебе случается выйти на поле против профессиональной футбольной школы (даже не взрослой команды). И ты только крутишь головой, наблюдая, как мяч летает мимо тебя, а тебе даже не дают его коснуться. И ты не понимаешь, как они это делают. Ты вроде думал, что умеешь играть, но люди вокруг находятся в другой вселенной.
— Вы говорите о программистах 90-х как о людях с очень широким кругозором. Что изменилось с тех пор?
Те программисты, которых я знал в 90-е и нулевые, были фанатами. Им мало платили, но они были очень широко образованными людьми. Они могли сами участвовать в постановке задачи, придумать решение. Каждый был самодостаточной единицей.
Сегодня разработка стала индустриальным производством. Это не хорошо и не плохо, просто все устроено по-другому. Появились роли, процессы, готовые инструменты. Тебе уже не нужно выполнять огромное количество черновой работы, потому что она сделана за тебя.
Ранее бывало, что человек писал продукт (редактор, игру, антивирус) в одиночку. Сегодня трудно такое представить. Или мне тогда встречались люди, которые пошли получить в руки голую железяку (в частности — незнакомый модем), помедитировать над ним и написать для него драйвер. Но, повторюсь, судить обо всем этом я могу только со стороны, а не изнутри.
— Получается, современные разработчики слабее?
Нет, они другие. Просто раньше значимая доля людей должна была уметь делать вещи практически с нуля. Сейчас производство стало конвейерным. Но есть проблема с системной разработкой и системным инжинирингом. Я считаю, что здесь у нас ситуация плохая.
Понимать, как разрабатывать операционную систему, и уметь делать приложение для ресторана — это принципиально разные профессии. Они требуют разного уровня мышления. А у нас часто говорят просто о нехватке разработчиков, но требуются не они.
— Сейчас появляется другая проблема. Нейросети позволяют писать код людям, которые не знают, что происходит внутри программы. Это тоже программисты?
Точно ответить не могу. Даже человек, который просто сидит и пишет код, не обязательно программист. Если тебе известен алгоритм, понятно, что должно быть на входе и что на выходе, а ты просто переводишь это в C++, ты, скорее, кодировщик.
Гораздо важнее придумать, как решить задачу. Нарисовать алгоритм, чтобы все входы и выходы состыковались, чтобы ничего не улетало в пустоту. Вот это сложная работа. Для нее недостаточно знать язык программирования.
Поэтому слово «программист», мне кажется, снова потеряло актуальность. Оно вообще ничего не объясняет. Под ним сегодня находится огромное количество совершенно разных профессий.
— Тогда что будет главным навыком разработчика в эпоху ИИ?
Умение решить задачу еще до того, как ты начал ее кодировать. Если у тебя уже есть алгоритм, его технически закодировать сегодня не такая большая проблема. А вот чтобы придумать правильное решение, нужно знать математику, предметную область и уметь правильно поставить вопрос.
Умение формулировать правильные вопросы сейчас вообще исчезает. Люди часто начинают искать ответ, еще не разобравшись, что именно они пытаются решить. На постановку задачи иногда нужно тратить больше времени, чем на получение ответа.
— Но нейросеть как раз умеет отвечать на вопросы. Не получается ли, что этот навык теперь становится менее важным?
Наоборот. Он становится важнее. Я недавно видел описание исследования в Беркли (деятельность организации признана нежелательной на территории РФ), когда студентам давали задания, связанные с прогнозированием тех или иных событий или количественных показателей.
90 % просто задавали LLM вопрос и так же просто принимали сгенерированный ответ. Предсказуемо, результат часто оказывался далек от реальности.
Но вот оставшиеся 10 % работали иначе. Они задавали дополнительные вопросы, приносили новые данные, просили рассмотреть проблему с другой стороны и последовательно уточняли результат. В итоге их прогнозы по качеству не уступали результатам профессионалов из ведущих корпораций.
Но что еще важнее, качество работы этой группы почти не зависело от выбранной модели — от Claude до недорогих решений с открытым исходным кодом.
То есть, если человек умеет правильно работать с задачей, задавать вопросы и действительно интересуется предметом, конкретная модель уже не так важна. А если он просто нажимает кнопку и ждет готового ответа, его не спасет никакая модель.
— Что тогда произойдет с программистами, которые занимаются рутинным кодированием?
Если ты просто винтик, который умеет выполнять определенные операции и закодировать поставленную задачу, тебя, наверное, заменят. Потому что это самая примитивная часть работы.
Что делать? Образовываться не вглубь, а вширь. В глубину нейросети тебя выиграют. В ширину — никогда. И здесь как раз нужна способность видеть связи, понимать предметную область и правильно задавать вопросы.
— Сейчас компьютер перестал быть чудом, как в 90-е. Что вообще может вызвать такой же вау-эффект сегодня?
Я не знаю. Сам компьютер тоже не был чудом в каком-то мистическом смысле. Я застал время, когда мы работали на перфокартах. Ошибка в одной строке могла означать, что следующий прогон ты получишь через сутки. А потом появился инструмент, где ошибку можно было исправить и запустить программу через минуту. Вот это было чудом.
Сейчас с большими языковыми моделями может произойти что-то похожее. Возможно, следующий такой эффект дадут квантовые технологии. Но тут есть другая проблема. Можно участвовать в гонке квантовых компьютеров и одновременно не готовить индустрию, которая сможет ими пользоваться.
— Вы когда-то придумали праздник, который теперь отмечает вся страна. Что вы чувствуете, когда видите, во что он превратился?
Приятно — это примерно как если ты когда-то что-то сделал, а оно вдруг стало большим уже без тебя. Приятно, конечно.
— И последнее. Что бы вы пожелали современным компьютерщикам и программистам?
Вернуться в реальную жизнь. Я иногда смотрю на большие сообщества программистов, и они кажутся мне эльфами. В одной компании я видел, что примерно 30 % людей в резюме в графе «Хобби» пишут «настольные игры».
Ты понимаешь, насколько ты далек от этого поколения, когда корпоративный праздник для людей — это возможность поиграть в настолку. Мне хочется пожелать им все-таки вернуться в реальную жизнь, потому что она гораздо интереснее и шире виртуальной.
Всегда было много интровертов среди программистов. Профессия это предполагает, но сейчас это иногда становится уже гипертрофированным.
Читайте также: